Виктор Михайлович Васнецов 1848-1926 Виктор Михайлович Васнецов
1848-1926

   


Страница 1.

1-2-3-4-5-6-7

          Высокий старомосковский терем золотисто сиял им тесаными бревнами, крепкий, надежный. А кругом трепетала на солнечном ветерке совсем еще нежная зелень.
          – Деревом пахнет, – улыбаясь, сказала Александра Владимировна.
          – Деревом, мама! Деревом! – откликнулся Виктор Михайлович, не удерживая в себе счастливой радости. – Разве сравнишь с кирпичом?! Кирпич для печки хорош, а для дома – дерево. Нам ведь не на вечность, нам – на жизнь.
          Дом требовал еще уйму всяческих работ и забот: не готовы изразцы для печей, не сделаны внутренние двери. Стекла не вставлены, нет наличников, перил на лестницах, да мало ли еще каких мелочей. Однако дом-то уже был, жил, статью и душою – хозяин, серьезностью и степенностью – хозяйка.
          – Саша, родная! Неужто мы с тобой в люди вышли?
          – В люди?! – засмеялась Александра Владимировна.
          – В люди! У бездомного перед жизнью никакой ответственности. Сегодня здесь, а завтра он порхнул и улетел. Птичка! Домохозяин иное дело! Домохозяин обязан домоседствовать.
          – Хорош домосед, – она оглянулась на пролетку, из которой уже поглядывал в их сторону Аполлинарий, пора было на вокзал: киевский собор ждал своего живописца.
          – Ничего, – сказал Виктор Михайлович. – Уж близок, близок миг победы. Еще одно последнее сказанье, хоть оно и первое, напишу Адама с Евой – и снова я вольный казак.
          – Погоняй, пожалуйста, – попросил Аполлинарий извозчика, – припаздываем.
          – Виданное ли дело – припаздываем! – засмеялся Васнецов-старший. – Давно ли за три часа до отхода поезда па вокзал прибывал? А теперь до того изъездился, что и опоздать не страшно… Здесь-то ладно. В Венеции умудрился, было дело, опоздать. Оно, правда, получилось к лучшему, вместо ночи явился днем…
          Оглянулся на свой терем.
          – Итак, Аполлинарий Михайлович, у брата твоего отныне постоянный адрес: Третий Троицкий переулок, собственный дом.
          Надо было бы лишний раз напомнить Аполлинарию об изразцах, которые обжигали в Абрамцеве, но не стал его теребить просьбами: все сам знает, его сил тоже немало в терем-то вложено. Сказал о другом:
          – Знаешь, Аполлинарий, вон уж мы с тобой какие… бородатые, а я нет-нет да и ущипну себя. Поверишь ли, все еще рябовским мальчиком себя чувствую. Дивлюсь! Втихомолку, конечно. Как же это мы из нашего-то чуть не кайского далека – в Москву, в художники, и уж поговаривают, что, мол, слава России…
          – А ты вспомни, сколько труда положил на художество! Я когда про тебя, Виктор, думаю: мурашки бегут по спине. Это ведь все равно, что изо дня в день кувалдой по Кавказскому хребту. Без особой надежды, но изо дня в день.
          – Эко ты расчувствовался. – Однако положил брату руку на плечо как-то очень ласково, такие руки лишь у любящих отцов бывают. – Знаешь, что мне сейчас подумалось. Какие бы мы с тобой дома ни построили, а такого, как в Рябове, – не повторить.
          – Надо ли повторять-то?
          – Может, и не надо… Только уж очень сладкая тоска по тому нашему дому…
          – Детство, – сказала Александра Владимировна.
          И они помолчали, глядя на суету московских улиц.
          Еще не сняли леса во Владимирском соборе, а уж начали появляться в Киеве искусствоведы.
          Стасову Васнецов и на этот раз не угодил. Вот что писал Владимир Васильевич Е. М. Бему: «В Киеве я долго и основательно изучал живопись Васнецова в Владимирском соборе. Я несколько часов сряду оставался в соборе совершенно один, ни с кем не говоря (потому что никого тут и не было), никем не тревожимый и никем не развлекаемый, и это продолжалось два дня сряду. Могу сказать, что никто в целой России не знает этих фресок лучше меня. Я, кажется, могу хоть сию секунду отдать отчет во всех этих композициях и не только вообще, но в мельчайших подробностях, мог бы сейчас хоть диспут держать с кем угодно, хоть с самим Праховым, хоть с самим Васнецовым. И результат всего тот, что я признаю у Васнецова талант, но не очень значительный, не очень-то далеко идущий и представляющий (по-моему) очень-очень много неудовлетворительного в самом главном: характерах, типах, выражении, во всем духовном и душевном мире. А этого не заменят никакие прелести орнаменталистики, никакие излишества исторически верного костюма. Сверх того, я совершенно согласен с Ге, что вся эта живопись (кроме орнаменталистики и костюма) какое-то смешение византийского с французским, а это мне ужасно враждебно и неприятно».
          Еще хлестче сказано о Васнецове в письме Антокольскому: «Главное мое прегрешение против Васнецова, кажется, то, зачем и как я смею не признавать превосходными и чудесными всех его святых, пророков, апостолов, ангелов, херувимов и серафимов. А они мне противны, и гадки, и глупы!»
          Леса во Владимирском соборе сняли в августе 1896 года. Нестеров записал в те дни: «19 августа была в соборе всенощная, о которой мы с Васнецовым мечтали на лесах. Это „праздник сердца“».
          Освящение состоялось 20-го. Событие для живописцев радостное, но не без горечи. Отныне они в соборе – лишь прихожане. То, что многие годы было их душою, сердцем, мыслями – теперь общее достояние.
          «Сам удивился неожиданно громадному художественному впечатлению, – писал Васнецов Елизавете Григорьевне. – Чувствуется, что годы труда и мучений недаром пропали».
          Началось паломничество в Киевский собор.
          Восторженно писал о васнецовских росписях историк Сергей Бартенев. Он приехал во Владимирский собор по дороге из Константинополя: «Я испытал здесь нечто такое, – писал он в „Русском обозрении“, – что заставило меня забыть красоты античного мира. Есть в мире Бог, ость святость! В саркофаге Александра (Македонского. – В. Б.) – мотивы жизни, мотивы мужества и силы, красота плотская, тут, в картинах Васнецова – духовный мир встает с неотразимой силой. Становится понятна история Духа… Я благословлял и благодарил этого чудного художника, который влил в мою душу целебный елей духа и веры».
          Итак, одни выходили из собора, озаренные религиозным чувством, другие, и среди них киевское священство, с возмущением. Святой князь Владимир – скорее царь из сказки, чем из жития. А Ольга? А Евфросинья с Евдокией? Это же красавицы! И срам, срам! В «Крещении Руси» – голая баба! На голых баб, что ли, молиться?!
          Действительно, фигура обнаженной есть. Повернута она спиною, и голого у нее – плечи.
          6 октября приехал в Киев Павел Михайлович Третьяков. Смотрел долго и хорошо. Эскизы росписей он купил еще раньше. После этой продажи у Васнецова наконец-то появились деньги. Работа в соборе его отнюдь не обогатила, как думали его современники и как судачили, называя друг другу самые фантастические суммы. За десять лет тяжелейшей работы Строительный комитет Владимирского собора заплатил художнику сорок тысяч рублей, причем краски и позолоту он обязан был покупать на свои деньги. Да еще приходилось помощникам приплачивать…
          После окончания Владимирского собора, сделавшись чуть ли не национальным героем, Виктор Михайлович понимал, что от него ждут великого и на прежнем его, на гражданском поприще. Тем более что грядет пятидесятилетие. Великая картина у него была – не обнародованные «Три богатыря». Но близилась еще одна замечательная дата – двадцатипятилетие Товарищества передвижников.
          И снова можно говорить о благоприятном стечении обстоятельств. За год до юбилея, в 1896 году, Виктор Михайлович принял участие в создании некоторых костюмов для одной из последних постановок Частной оперы, для «Псковитянки». На репетициях Шаляпин, певший Грозного, восхитил не только голосом. Васнецов Федора Ивановича похвалил за трактовку костюма и вдруг услышал приятное для себя признание: образ Грозного артист высмотрел в его старом рисунке: поразили черные, замершие глаза.
          – Да, я это помню! – обрадовался Виктор Михайлович. – Я чего добивался в рисунке? Хотел словно бы застать Грозного врасплох, когда он колеблется: войти иль не войти? Ведь он жил в вечных потемках подозрений, сам себя в чулане запер и выйти из него боялся.
          Разговоры о Грозном всколыхнули в Викторе Михайловиче былые замыслы. Он написал Грозного очень быстро. Образ был выношен в душе. Грозный – плоть от плоти, кровь от крови – Москва. Но скоропалительность создания картины имеет, па мой взгляд, и политическую подоплеку. Почему все-таки Грозный?
          Нам уже приходилось говорить о неслучайности появления васнецовского богатыря на распутье, перед коронацией Александра III. Теперь ситуация повторялась.
          1896 год – год восшествия на престол последнего из Романовых. Страна вновь закипала революционными настроениями, бастовали рабочие, бунтовали крестьяне, распространялась нелегальная литература, возникали религиозные секты, толстовство явилось. Все это для правильно живущего Васнецова было непорядком, помехой, ослабляющей государство. Его «Царь Иван Васильевич Грозный» – это не просто образ сильного русского царя, собирателя русских земель и человека, преданного всему русскому. Это – иносказательное пожелание новому царю: держать государство столь же уверенно и спокойно, как держит в руке свой посох царь Иван. Взгляд у Грозного пронизывающий, тяжелый, но какова осанка! Он стоит, как сама Русь. Это – не репинский истерик и убийца, это – само государство.
          Таким вот, уверенным в себе художником и человеком, встречал пятидесятилетие Виктор Михайлович Васнецов.
          О высоком значении его искусства зримее всего говорит страстное письмо Ивана Ивановича Шишкина, одного из старейшин передвижничества. Он писал:
          «Петербург, 30 ноября 1896 г.
          Многоуважаемый и высокочтимый мой земляк Виктор Михайлович! Пришла счастливая мне мысль написать Вам несколько строк и тем самым выразить Вам свое удивление и восторг, который Вы вызываете Вашими произведениями и которыми Вы увековечили Ваше славное имя – я горжусь Вами как кровный русский великим художником и радуюсь за Ваше искусство как товарищ по искусству, и, пожалуй, как земляк – не примите это за лесть, избави Бог – приятно вспомнить то время, когда мы прокладывали первые робкие шаги для Передвижной выставки – и вот из этих робких, но твердо намеченных шагов выработался целый путь, которым смело можно гордиться, организация, смысл, цели и стремления Товарищества создали ему почетное место, если только не главное, в среде русского искусства.
          Следующая выставка будет 25-я, и ее называют юбилейной. Виктор Михайлович! Дайте-ка на нее Ваших Богатырей, ведь они у Вас, сколько я помню, почти окончены, или другое что – нужны Вы, Ваше участие, нужно, чтобы видели все, что связь между Товариществом и вами не порвана…»
          Поэт «А. К.», прославивший в стихах и юбилейную дату передвижничества, и самих художников, тоже не забыл помянуть Васнецова:

…Когда сквозь душный мрак и рабства и застоя
Свободы проблески над родиной зажглись,
Тогда во всех слоях общественного строя
Шло обновление от власти, сверху – вниз.
Но области искусств реформа не коснулась.
Свободу творчества верховный суд отверг.
И вот движенье здесь под почвою проснулось,
Здесь жизнь пошла обратно: снизу – вверх.
…Вот грезит Васнецов, как в сказочном угаре.
Царевич на ковре свершает свой полет…

          Однажды июньским теплым вечером 1898 года в Троицкий терем приехал Павел Михайлович Третьяков. Он исхудал, пожелтел, поседел, «Трех богатырей» они с Васнецовым разглядывали, сидя на низеньких табуретках.
          Пять лет тому назад Павел Михайлович передал свою бесценную коллекцию любимой Москве. 1276 картин русских художников, 471 рисунок, 10 скульптур плюс 84 картины иностранных мастеров, собранные его братом Сергеем Михайловичем.
          – Думаешь, пора? – спросил Васнецов, глядя на тощие елочки перед богатырями.
          – Пора, Виктор Михайлович.
          – Да, пора, – Васнецов вздохнул и вдруг спохватился радостно. – Алеша-то не совсем кончен! Все-таки надо бы его еще прописать.
          – А ты и пропиши… Но картину я за собой оставляю. Моя цена – шестнадцать тысяч.
          – Шестнадцать тысяч, – повторил Васнецов.
          Это была большая сумма, это была огромная сумма, но деньги перестали быть важными в их жизни.

1-2-3-4-5-6-7


Избушка на курьих ножках. 1882-1883. Абрамцево. Фото

Ангел со светильником. Между 1885-1894. Картон, акварель, гуашь. Вариант росписи алтарной апсиды Владимирского собора в Киеве.

Мотивы ленточного орнамента. ГТГ







Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Васнецов Виктор Михайлович. Сайт художника.