Виктор Михайлович Васнецов 1848-1926 Виктор Михайлович Васнецов
1848-1926

   


Страница 2.

1-2-3

          Он бежит на гору. Дети отца дьякона тараторят наперебой:
          – Оп-п-полчение! Вражью силу идут воевать!
          – Вятские пошли! На турку! На англичан с французами!
          Крестный ход троекратно обходит храм, через ворота спускается на дорогу. Благочинный, священник, дьякон и весь причт с холма кропят воинство святой водою.
          Батюшка Михаил Васильевич сильным, светлым голосом возглашает:
          – И даждь им сердце мужественно на сопротивныя враги…
          Женщины утирают глаза концами платков, мужчины и дети кричат «ура!». И Витя кричит «ура!». Его душа озарена восторгом: он ведь тоже частица великой русской силы.
          Благочинный высок и грузен. Борода у него шелковая, на пальцах горящие огнями перстни. Он румян, добр и одновременно величествен. К нему под благословение подводят детей. Петяша улыбается и нагибает голову. Витя стоит как столбик, но смотрит на благочинного во все глаза: если воинов благословил сам благочинный, так ведь, наверное, их уж не убьют на войне?
          Так он думает, и его завораживает человек, могущий заступиться перед богом за любого человека.
          Благочинного серьезный взгляд мальчика настраивает на веселый лад.
          – Как тебя зовут? – спрашивает он, удобно располагаясь в отцовском кресле.
          – Виктырь!
          – Виктор – победитель. Брат у тебя Николай, что значит – победитель народов, а ты кого победил? Видно, тараканов?
          Все смеются, и благочинный звонче и веселее всех. Вите обидно, что он победитель тараканов, но он не смеет убежать из гостиной.
          Стряпуха вносит огромный пирог в виде ладьи.
          – О-о! – восклицает благочинный, – на таком корабле только из варяг да в греки!
          – К отплытию! К отплытию! – басит на весь дом отец дьякон.
          Взрослые хвалят стряпуху, придвигаются к столу, звенит посуда, голоса звенят. О Вите наконец забыли.
          Он уходит в людскую, садится к окошку и ногтем выцарапывает на ледяной корочке свой корабль. Парус уже готов – мороз постарался. Так и сверкает звездами.
          Приходит стряпуха.
          – Ты что пригорюнился? Боишься, что пирога не останется? Гляди-ко!
          Она достает из печи точно такую же ладью. Только маленькую, но зато с парусом из капустного листа.
          – Вот и наш брат в накладе не остался! – смеется стряпуха. – Отведай. Наш-то пирог с яблочком!
          И заговорщицки шепчет мальчику:
          – Аполлинария Ивановна всполошилась, как благочинному-то приехать. Чем угощать?! Ничего нету! А я говорю: «Успокойся! Голь на выдумки хитра!» Едят за обе щеки, нахваливают, хоть и разносолов нет, и того нет, и пятого, и десятого… Рыжики в пироге – хоть царю подавай.
          Мальчик думает про ополчение. А у стряпухи свой разговор.
          – В прежние времена ублажить благочинного – все равно что от грозы спастись. Твой дедушка, сказывала Аполлинария Ивановна, до того был небогат, что накормил благочинного одним только студнем да кашей ячменной. Так благочинный твоего дедушку чуть живьем не съел.
          – Как?
          – Ну, это так говорится – живьем съел. Замордовал, одним словом.
          Стряпуха достает свечу, вставляет в светец вместо лучины.
          – Сегодня всюду велено свечи жечь. Витя наконец задает свой вопрос.
          – А куда ополчение пошло?
          – В Крым. За христиан пошли биться!
          И понял Витя: надо вырасти богатырем. У богатыря сила, где ее добыть?
          Повадился дрова колоть. Конюх Киря смекнул: паренек силу свою ищет, стал указывать на кряжи.
          – А ну-ка к этому подступись!
          Сосновая чурка в три обхвата. Витя сначала с краев полешки оттяпывал, да сам на себя и рассердился: не силой действует, хитростью. И по центру, со всего маху – а-а-ах! Чурка и распалась надвое.
          – Молодец! – похвалил Киря и подкинул березовый чурбанчик, не больно толстый и без сучков вроде бы.
          Витя хвать его по центру, а колун отскочил, как от железа.
          Топор не просекает, колун не колет. Клин вошел по макушку. Ни туда ни сюда.
          – Ничего, – ободрил Киря, – дерево не человек. Не нынче, так завтра поддастся. Не отступай!
          И сам ушел по делам: Витю от усталости уже шатает.
          Скинул шубейку, снегом умылся, повалил чурбак набок, давай вдоль рубить. Древесина свилеватая, упирается. Зашвырнул Витя в сердцах топор – и домой. Сел книжку читать. Глаза читают, страницы летят, а в голове – пусто.
          Черпнул из бадейки кружку квасу – и к поленнице.
          Уж рубил он тот чурбак березовый и с обоих концов, и клал его, со стороны на сторону поворачивал. Не дерево – Евпатий Коловрат. Живого места на теле нет, а не раскалывается.
          Пошел Витя за околицу. Рук от усталости не чует.
          Ели вдоль дороги в инее. Бояре, а не деревья.
          Вышел на гору. Окрест поглядел. Леса, снега. Небо, как глаза матушкины, тихое. В воздухе серебряные иголочки посверкивают. Морозно. Ни лесам, ни снегам – конца-края нет. Богатырское место.
          Мужик на розвальнях проехал. Не здешний, но Витя, радуясь человеку, снял шапку. Мужик свою приподнял.
          «Как богатырь богатырю», – подумалось мальчику, и опять пошел он к несносному чурбану.
          Матушка обедать позвала.
          А после обеда сражение продолжилось. И тупо бил, и с приглядкой, выбирая податливое место. И в отчаянье – поперек, поперек!
          Уж звезда показалась, когда, тяжко заскрипев, разъехался измочаленный чурбан надвое.
          Киря тут как тут.
          – Ну и дерево! Будто его из конского волоса сплели. Силен, Михалыч! Силен! Я бы этой чурки, право слово, не одолел. Кинул бы прочь, пусть сгниет, проклятая.
          У Вити порадоваться сил не осталось. Ушел за баньку, прислонился спиной к срубу и заплакал: каждая жилочка в нем болела и ныла. И ведь еще и горько: чурку жалел. Теперь что? Кинут в печь – и сгорит.
          Вот уж педелю метет на дворе. Время от времени Киря ходит на колокольню бить в колокол, подает надежду на спасение сбившимся с пути. Звоны колокола скучные, одинокие…
          Ночью Витя слышал, как выли волки. К нему даже батюшка в спальню приходил.
          – Не боишься?
          – Не боюсь, – сказал правду Витя, а когда отец ушел, представил себе ополчение среди белого поля, метель, волчью стаю и долго, горячо молился о здравии русского воинства.
          А с утра все то же. Окна, как бельма. Ветер в трубе кряхтит, ворочается и вдруг стонет, будто кутенку хвост отдавили.
          Петяша верхом на кочерге, но копь его тоже понурый, бродит из угла в угол, едва перебирая ногами.
          – Потя-молотя, – твердит всадник, – потя-молотя.
          – Сегодня потя! – сердится на брата Витя. – Теперь до самого Рождества потя.
          «Потя» на домашнем языке постный день, «молотя» – молочный. «Потя» каждую среду и пятницу и по большим постам.
          Скучно.
          Даже колокол вот уже третий день как не звонит. Батюшка с матушкой в церкви. Стряпуха спит.
          – Я как медведь, – говорит она, – меня зимой в сон клонит.
          Витя берет с полки журнал. Журналы в их доме старые. Батюшкины друзья присылают из Вятки комплекты прошлогодних, выписывать денег нет.
          Хоть смотрены журналы по многу раз, Вите все равно интересно рассматривать картинки – вдруг увидишь то, что проглядел. И еще есть у мальчика тайная надежда застать картинку врасплох. Пока книга закрыта, наверное, на картинках все, как в жизни: лошади скачут, люди разговаривают, корабли плывут, пушки палят…
          Витя разом открывает журнал и цепко смотрит на застывшее перед ним море, корабль, остров. На острове пальмы и вулкан с белым облачком пара над кратером.
          В зарослях джунглей прячутся дикари. Один с копьем припал к земле, другой с луком и с отравленными стрелами сидит на дереве среди лиан.
          На корабле убрали паруса и опускают якорь. Остров никем еще не открыт, матросов пугает тишина и неизвестность.
          Пока этот корабль – чужой. Все здесь чужое. Чужие дикари, чужое море, но Витя уже умеет «чужое» превращать в свое. Он берет бумагу, отточенный отцовский карандаш и срисовывает картинку. Он мог бы срисовать ее очень похоже, но, чтобы картинка ожила, чтобы в ней была история не о чужом корабле, а о его, Витином, нужно нарисовать не этот остров, а другой, похожий па него. И еще надо нарисовать самого себя. Себя он изобразил на вершине кратера. Фигурка получилась корявая и нескладно большая, чуть ли не с гору. Тогда фигурка превращается в черный дым – вулкан извергается.
          Приходят батюшка и матушка. Батюшка смотрит, как рисует сын.
          – Хорошо! Только карандаш держи свободнее. Не нажимай. Вот смотри.
          Берет у Виктора карандаш и легкими, неуловимыми черточками рисует окно, лавку под окном, кошку на лавке…
          – Папа! – изумляется Виктор. – Ты художник.
          – Нет, Витя. Чтобы стать художником, надо много и долго учиться. Вот прадедушка твой, Козьма Иванович, мог бы в художники выйти… Поедешь учиться, поглядишь его рисунки. До сих пор выставлены в Духовном училище.
          – А что же он не учился?
          – Средств не было. Проклятых средств! Да он и не жалел. Он свое священство, хоть и беден был, но ставил высоко. По призванию пошел в священники.
          – А другие идут не по призванию?
          – Бывает и так, не по призванию. Таким-то еще и легче. Они не о деле пекутся, о себе. Перед начальством угодничают… Но что это, сын, мы проводим время в таких скучных разговорах? Не лучше ли почитать… На какой странице мы остановились? А впрочем, страницы ты и не помнишь… В прошлый раз уснул.
          – И я к вам! – говорит матушка Аполлинария Ивановна. Она усаживается у печи с вязанием, отец садится в кресло. Петяша калачиком – у ног матери, Витя с новым листом бумаги за столом.

1-2-3


В. М. Васнецов с родными и близкими. 1906.

В. М. Васнецов. Нестор летописец.

В. М. Васнецов с женой Александрой Владимировной.







Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Васнецов Виктор Михайлович. Сайт художника.